Неточные совпадения
Вдоль решетки Таврического сада
шла группа людей, десятка два, в центре, под конвоем трех солдат, шагали двое: один
без шапки, высокий, высоколобый, лысый, с широкой бородой медного блеска, борода встрепана, широкое лицо измазано кровью, глаза полуприкрыты,
шел он, согнув шею, а рядом с ним прихрамывал, качался тоже очень рослый, в
шапке, надвинутой на брови, в черном полушубке и валенках.
Через час Самгин шагал рядом с ним по панели, а среди улицы за гробом
шла Алина под руку с Макаровым; за ними — усатый человек, похожий на военного в отставке, небритый, точно в плюшевой маске на сизых щеках, с толстой палкой в руке, очень потертый; рядом с ним шагал, сунув руки в карманы рваного пиджака, наклоня голову
без шапки, рослый парень, кудрявый и весь в каких-то театрально кудрявых лохмотьях; он все поплевывал сквозь зубы под ноги себе.
То
идет купец, обритый донельзя, с тщательно заплетенной косой, в белой или серой, маленькой, куполообразной шляпе с загнутыми полями, в шелковом кафтане или в бараньей шубке в виде кацавейки; то чернорабочий,
без шапки, обвивший, за недосугом чесаться, косу дважды около вовсе «нелилейного чела».
Без шапки, в разодранном вицмундире, с опущенной долу головой и бия себя в перси, [Пе́рси (церковно-славянск.) — грудь.]
шел Грустилов впереди процессии, состоявшей, впрочем, лишь из чинов полицейской и пожарной команды.
— Вот, собираем мы с Варей малину в саду, вдруг он, отец твой, шасть через забор, я индо испугалась:
идет меж яблонь эдакой могутной, в белой рубахе, в плисовых штанах, а — босый,
без шапки, на длинных волосьях — ремешок.
Рано в субботу в легоньком тарантасике, один,
без кучера, приехал Дмитрий Осипыч Строинский, а вслед за ним, распевая во все горло «Всемирную
славу», пришел и дьякон Мемнон, с сапогами за плечьми, в нанковом подряснике и с зимней
шапкой на голове. Он тоже у Пахома пристал и, только что вошел в контору, полез в подполье и завалился там соснуть на прохладе вплоть до вечера. Кислов с дочерью приехал поздно, перед самым собраньем.
— Да как же я по ярманке-то
без шапки пойду? Там казаки по улицам так и шныряют, — пожалуй, как раз заподозрят в чем да стащут меня…
— Алексея Трифонова доводится мне в Красну Рамень
посылать, — объявил Патап Максимыч стоявшей
без шапок толпе работников. — Оттоль ему надо еще кой-куда съездить. Потому с нонешнего дня за работами будет смотреть Григорий Филиппыч… Слушаться его!.. Почитать во всем… У него на руках и расчеты заработков.
Он по-военному пристукнул каблуками и грузной походкой сытого важного человека
пошел к своему экипажу, около которого в почтительных позах,
без шапок, уже стояли сотский, сельский староста и Ярмола.
Сотский
пошел около Вихрова — по-прежнему
без шапки. Он заметно его притрухивал. Вихров посмотрел на него и вздумал этим настроением его воспользоваться.
Пошли священники, за ними Павел, а за ним и весь народ; все
без шапок.
Долго стоял Коваль на мосту, провожая глазами уходивший обоз. Ему было обидно, что сват Тит уехал и ни разу не обернулся назад. Вот тебе и сват!.. Но Титу было не до вероломного свата, — старик не мог отвязаться от мысли о дураке Терешке, который все дело испортил. И откуда он взялся, подумаешь: точно из земли вырос…
Идет впереди обоза
без шапки, как ходил перед покойниками. В душе Тита этот пустой случай вызвал первую тень сомнения: уж ладно ли они выехали?
На фабрике Петр Елисеич пробыл вплоть до обеда, потому что все нужно было осмотреть и всем дать работу. Он вспомнил об еде, когда уже пробило два часа. Нюрочка, наверное, заждалась его… Выслушивая на ходу какое-то объяснение Ястребка, он большими шагами
шел к выходу и на дороге встретил дурачка Терешку, который
без шапки и босой бежал по двору.
Я собирался уезжать. Жил я совсем один в небольшом глинобитном флигеле в две комнаты, стоявшем на отлете от главных строений. 1 октября был праздник покрова, — большой церковный праздник, в который не работали. Уже с вечера накануне началось у рабочих пьянство. Утром я еще спал. В дверь постучались. Я
пошел отпереть. В окно прихожей увидел, что стучится Степан Бараненко. Он был
без шапки, и лицо глядело странно.
Одна из пристяжных пришла сама. Дворовый ямщик, как бы сжалившись над ней, положил ее постромки на вальки и, ударив ее по спине, чтоб она их вытянула, проговорил: «Ладно!
Идет!» У дальней избы баба, принесшая хомут, подняла с каким-то мужиком страшную брань за вожжи. Другую пристяжную привел, наконец, сам извозчик, седенький, сгорбленный старичишка, и принялся ее припутывать. Между тем старый извозчик, в ожидании на водку, стоял уже
без шапки и обратился сначала к купцу.
Дождь продолжал
идти; вода
шла все на прибыль. Мимо нас пронесло барку
без передних поносных; на ней оборвалась снасть во время хватки. Гибель была неизбежна. Бурлаки, как стадо баранов, скучились на задней палубе; водолив
без шапки бегал по коню и отчаянно махал руками. Несколько десятков голосов кричали разом, так что трудно было что-нибудь разобрать.
Мельник кончает работу, берет
шапку, берет кнут, подходит к жене и объясняет ей знаками, что ему надо
идти, но что если
без него жена кого примет, то… и он показывает на кнут.
Чебутыкин(встает). Я, брат, завтра уезжаю, может, никогда не увидимся, так вот тебе мой совет. Знаешь, надень
шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и
иди,
иди без оглядки. И чем дальше уйдешь, тем лучше.
Порфир Порфирыч вырвал свою руку,
без шапки выбежал за ворота и нетвердой походкой
пошел вдоль Старо-Кедровской улицы; за ним
без шапки бежал Шабалин, стараясь догнать. Брагин постоял-постоял за воротами, посмотрел, куда
пошли его гости, а потом, махнув рукой, побрел назад.
За ними
шло человек десять мужиков с связанными назад руками, с поникшими головами,
без шапок, в одних рубашках; потом следовало несколько телег, нагруженных поклажею, вином, вещами, деньгами, и, наконец, две кибитки, покрытые рогожей, так что нельзя было, не приподняв оную, рассмотреть, что в них находилось; несколько верховых казаков окружало сии кибитки; когда Орленко с своими казаками приблизился к ним сажен на 50, то, велев спутникам остановиться и подождать, приударил коня нагайкой и подскакал к каравану.
Житейкин, с двухствольным ружьём в руках, пьяный,
без шапки, сверкая багровой лысиной,
шёл во главе своих кожевников и неистово скандалил, орал...
— Народ
идёт, — красные флаги, — множество народу, — бессчётно, — разного звания… Офицер даже… и поп Успенский…
без шапок… Мельников… Мельников наш, — смотрите-ка!
А через несколько часов Евсей сидел на тумбе против дома Перцева. Он долго ходил взад и вперёд по улице мимо этого дома, сосчитал в нём окна, измерил шагами его длину, изучил расплывшееся от старости серое лицо дома во всех подробностях и, наконец, устав, присел на тумбу. Но отдыхать ему пришлось недолго, — из двери вышел писатель в накинутом на плечи пальто,
без галош, в
шапке, сдвинутой набок, и
пошёл через улицу прямо на него.
Вот и
пошли в хату пан и Опанас, и Роман
без шапки за ним, да еще Богдан — старший доезжачий, верный панский слуга.
Колокольчик зазвенел сильнее и окончательно разбудил меня. Я встал и
пошел отпереть. В окно прихожей видно было, что звонится Степан Бондарев. Он был
без шапки, и лицо его глядело странно.
Астреин молча надел пальто, взял
шапку и ушел. Он не появлялся к обеду два дня. Но они не могли уже обойтись друг
без друга, не могли жить
без этих привычных, мелочных взаимных оскорблений,
без этой зудящей, длительной ненависти друг к другу. К концу второго дня фельдшер пришел в школу мириться, и все
пошло по-старому.
Парень
без шапки следом
идёт и молчит. Прошли огороды, опустились в овраг, — по дну его ручей бежит, в кустах тропа вьётся. Взял меня чёрный за руку, смотрит в глаза и, смеясь, говорит...
Григорий махнул рукой и
без дальних рассуждений
пошел отхватывать по соседней ржи. Уж начали было мелькать перед ним верхушки ветл, ограждавших барский сад, мелькнула вдалеке и колокольня, как вдруг рожь в стороне заколыхалась, и, отколе ни возьмись, глянула сначала одна
шапка, потом другая и третья; не успел Григорий присесть наземь, как уже увидел себя окруженного тремя мужиками.
Несколько минут ничего нельзя было разобрать в общей суматохе. Народу сбежалось бездна, все кричали, все говорили, дети и старухи плакали, Акулина лежала
без памяти. Наконец мужчины, столяр и прибежавший приказчик, вошли наверх, и столярова жена в двадцатый раз рассказала, «как она, ничего не думавши,
пошла за пелеринкой, глянула этаким манером: вижу человек стоит; посмотрела:
шапка подле вывернута лежит, Глядь, а ноги качаются. Так меня холодом и обдало.
Первое, что остановило Аяна, как вкопанного, и потянуло к револьверу, был труп Реджа. Мертвый лежал под бизанью и, по-видимому, начинал разлагаться, так как противный, сладкий запах
шел от его лица, к которому нагнулся Аян. Шея, простреленная ружейной пулей, вспухла багровыми волдырями; левый прищуренный глаз тускло белел; пальцы, скрюченные агонией, казались вывихнутыми. Он был
без шапки, полуодетый.
И так однажды, заведя эту Кокину шарманку и нальстив ему
без всякой меры, я умудрился похитить Якова на целую неделю.
Пошли мы с ним в дальнюю деревушку Бурцево, где у Коки были лесные участки и славные болотца. Бурцевский мужик Иван, он же и Кокин лесник, говорил, что на Высоком, в Раменье и на Блинове развелось столько глухарей, тетерок, рябчиков, бекасов, дупелей и уток, что просто видимо-невидимо. «Хоть палкой бей, хоть
шапкой накрывай».
Яков Иваныч вспомнил, что у этих людей тоже нет никакой веры и что это их нисколько не беспокоит, и жизнь стала казаться ему странною, безумною и беспросветною, как у собаки; он
без шапки прошелся по двору, потом вышел на дорогу и ходил, сжав кулаки, — в это время
пошел снег хлопьями, — борода у него развевалась по ветру, он всё встряхивал головой, так как что-то давило ему голову и плечи, будто сидели на них бесы, и ему казалось, что это ходит не он, а какой-то зверь, громадный, страшный зверь, и что если он закричит, то голос его пронесется ревом по всему полю и лесу и испугает всех…
А когда следователь спросил его, почему же так случилось, что Матвея нашли на дороге, а
шапка его оказалась дома, — разве он
пошел в Веденяпино
без шапки?
Он
шел за ней следом,
без шапки, и говорил тихо, как будто просил милостыню...
Вот вы подумайте себе, добрые люди, какую штуку устроил: рано поутру, еще и солнце только что думает всходить и коров еще не выгоняли, а он
без шапки, простоволосый, да
без сапогов, босой, да весь расхристанный ввалился в избу ко вдове с молодою дочкой! Э, что там еще
без шапки:
слава богу, что хоть чего другого не потерял по дороге, тогда бы уж навеки бедных баб осрамил!.. Да еще и говорит: «А
слава ж богу! Вот я и у вас».
Без шапки, босый, в изорванном пиджаке поверх грязной рубахи, в шароварах, выпачканных тиной, он был похож на батрака. Но скуластое лицо, холодное и сухое, вся осанка его показывали в нём хозяина, человека, знающего себе цену.
Идя, он думал, что парни и девки на селе, как всегда, посмеются над его одеждой, и знал, что, если он, молча прищурив глаза, поглядит на шутников, они перестанут дразнить Николая Фаддеевича Назарова. Пусть привыкают узнавать попа и в рогоже.
—
Пойдешь, — уверенно говорил Костя. — Куда ты один-то
пойдешь? Еще нападут бродяги и ружье отнимут.
Без шапки придешь домой.
Петр думал, что недурно бы
пойти в Москву пешком,
пойти, как есть,
без шапки, в рваных сапогах и
без копейки денег.
Вдруг Меркулов остановился как вкопанный и радостно вскрикнул. Из трактира «Веселие», мимо которого они
шли, опрометью выбежал какой-то господин в цилиндре, с красным лицом и пьяными глазами. За ним гнался капитан Урчаев с кием в руке,
без шапки, растрепанный, разлохмаченный. Новый мундир его был весь в мелу, одна погона глядела в сторону.
Один, постарше,
шел быстрыми шагами; другой, маленький,
без шапки, держась за старшего и испуганно глядя на колесницу, короткими ножонками с трудом, спотыкаясь, поспевал за старшим.
— Сейчас. Савельич, голубчик! — заговорил голос Гуськова, подвигаясь к дверям палатки, — вот тебе десять монетов, поди к маркитанту, возьми две бутылки кахетинского и еще чего? Господа? Говорите! — И Гуськов, шатаясь, с спутанными волосами,
без шапки, вышел из палатки. Отворотив полы полушубка и засунув руки в карманы своих сереньких панталон, он остановился в двери. Хотя он был в свету, а я в темноте, я дрожал от страха, чтобы он не увидал меня, и, стараясь не делать шума,
пошел дальше.